В 1927 году советскую таможню трясло от одного пассажира.
С парохода из Америки сошел молодой человек, одетый как с обложки Vogue, свободно говорящий по-английски. В его чемоданах — новейшее хирургическое оборудование, купленное на гонорары из лучшего госпиталя США. Госпиталя, где ему только что предложили все — должность, деньги, американскую мечту. Он отказался.
По анкете он был врагом народа в чистом виде: сын владельца Нижних торговых рядов в Москве, бывший офицер царской армии, муж дочери миллионера. Человек, который должен был бежать из СССР, а не возвращаться в него.
Его сочли сумасшедшим. Он был гением.
Сергей Сергеевич Юдин вернулся, потому что был убежденным патриотом. И фанатиком хирургии.
Ему отдали Склиф — 96 коек с печным отоплением, убогую богадельню. За три года он превратил ее в лучшую клинику Европы. Его идея была безумной для того времени: хирург не должен быть узким специалистом. Он должен уметь ВСЕ. Быть «поливалентным», как говорил Юдин.
Склиф стал Меккой. Профессора Герцен, Вишневский, Войно-Ясенецкий приезжали смотреть на его руки. А руки творили невозможное. Резекция желудка за 20 минут. Сегодня, со всей техникой, этого не может повторить никто. Он говорил: «Кладу руку на опухоль, беру аккорд и вижу — удалима». Он и был музыкантом — скрипач, гитарист. Не зря свою монографию он назвал «Этюды желудочной хирургии». Его писали Нестеров и Корин, его портреты висят в Третьяковке.
А в 1930-м он совершил то, что спасло миллионы. Кровь тогда не умели хранить. Раненые умирали от кровопотери. Юдин предложил брать кровь у... только что умерших. Трупную кровь. Кощунство? Для церкви — да. Для страны, которой предстояла война — спасение. Эта методика прошла через всю Великую Отечественную.
Во время войны он оперировал на 5 столах одновременно. Переходил от одного к другому, показывая, уча, спасая.
Он был слишком свободным. Слишком ярким. Играл на скрипке, переписывался с Черчиллем без цензуры, крестил детей сотрудников, открыто ходил в Елоховский собор и называл власть «совдепией». В стране, где все шептали, он говорил в голос.
За это и заплатил.
В конце 48-го, через неделю после второй Сталинской премии, его взяли как английского шпиона. Лефортово. Пытки. Одиночка. И там он просил только одно — бумагу. Ему давали клочки туалетной. На них, по памяти, с цифрами, графиками и цитатами на трех языках, он писал научные статьи.
В 52-м — ссылка в Бердск, в Сибирь. Пока жене местного секретаря не понадобилась операция. Позвонили в кремлевскую больницу. Ученик Юдина ответил: «Лучшие руки страны — у вас под боком, в Бердске».
В 53-м его реабилитировали. Вернули в Склиф. Но машину уже было не остановить. Доносы учеников, травля коллег, склоки.
Подумайте: сегодня любой посредственный врач мечтает уехать. А тогда гений с мировым именем, зять миллионера, которому Америка стелила красную дорожку — купил на свои деньги инструменты и вернулся в СССР, в холодную клинику с печкой.
Он спас миллионы. Его посадили как шпиона. Он писал науку на туалетной бумаге в камере пыток. Его сослали. А когда вернули — затравили свои же.
Мы очень любим жаловаться, что у нас нет героев. У нас они есть. Просто мы делаем все, чтобы они умирали от инфаркта в 62 года после собраний и доносов.